Max
Судьба свела
Так уж случилось в жизни Калашниковых Василия Антоновича и Марии Федоровны, что дом в селе Сургут, купленный ими в 1934 году, оказался их единственным собственным домом. Василий шестнадцатилетним пареньком, после возвращения отца по ранению с фронта Первой мировой войны в 1916 году, ушел из дома в самостоятельную жизнь и в хозяйство отца больше не возвращался.Мария в семь лет потеряла родителей. Умерли от тифа сначала отец, а на сороковой день смерти отца – мать, семь детей остались сиротами. Старшие, Георгий и Константин, ушли в самостоятельную жизнь, Маша, Христина и Афанасий были отданы в Тобольский Ольгинский приют трудолюбия для детей-сирот переселенцев, а самых младших погодок – Якова и Екатерину – взяли в дети (так называлось тогда усыновление).
Судьба свела Василия и Марию в 1918 году в Тобольске в Соколовской сельскохозяйственной школе. Он учился на агронома и зоотехника, она – на пчеловода. В 1922 году после демобилизации Василия с Гражданской войны они поженились.
В 1930 году Василий Калашников направлен Тобольским земельным управлением в Сургутский район для работы в должности районного зоотехника. Первый год семья Калашниковых, а она к тому времени состояла из пяти человек, жила у своих друзей – сургутских учителей Аркадия Степановича и Анны Андреевны Знаменских. С жильем в Сургуте были сложности. Следующим пристанищем Калашниковых стал Дом пионеров.
Свое первое жилье
В конце концов более практичная Мария Федоровна со словами «не дай Бог что с тобой случится – и семья окажется на улице» настояла на покупке собственного дома. В 1933 году Калашниковы подобрали дом, сговорившись о цене, переехали в него, а в 1934 году была оформлена купчая. Так они впервые стали хозяевами половины дома.После установления в Сургуте советской власти старые названия улиц новую власть не устроили. Наш будущий дом стоял на улицы с красивым названием Богорождественская (Рождества Богородицы) – теперь она стала Народной. У дома менялись номера. При покупке он значился под номером 6, потом стал 10, последний его номер – 18. Из этого дома Василий Антонович ушел на фронт в сентябре 1941 года, а в 1943-м под Ленинградом скончался в госпитале от дистрофии.
Дом этот когда-то давно строился двумя братьями. Был он разделен на две абсолютно одинаковые по размеру и планировке половины, между половинами до конца жизни дома оставалась незашитая дверь. Когда Калашниковы подбирали жилье, их консультировал дед, которому к тому времени уже было за 90 годков. Он говорил, что, когда был подмастерьем десяти-двенадцати лет, в этом доме он красил печи, так дом уже тогда был старым. Печи, по его словам, с той поры ни разу не перекладывали. Получается, что красил печи он примерно в 1850 году, а, по его словам, раз дом уже тогда был старым, значит, построен он был в конце XVIII либо в начале XIX века.
В квартире было две печи – голландка (круглая, в железном кожухе) и глинобитная русская (целиком выполненная из глины, кирпич использовался только для настилки пода и кладки трубы). В Великую Отечественную войну, когда на фронт ушел Василий Антонович, в комнату, смежную со второй половиной, установили железную печь, как ее еще называли – «железку». Расход дров для ее топки был гораздо меньше, еду чаще стали готовить на ней. Младший сын Калашниковых Леонардо (ему, когда началась война, было два с половиной годика) вспоминал, как они со старшим братом Владимиром, сидя у этой печки, грелись и придумывали казнь для Гитлера.
Точные расчеты печника
Постепенно у голландки кирпичами стало выдавливать железо. В 1957 году решили печь перебрать. Перебирал ее очень хороший печник Александр Павлович Мутин. Разобрали голландку до пода, зарисовали все дымоходы и колодцы. Когда стали класть снова, не хватило кирпичей, часть их рассыпалась, и печь пришлось сделать на три кирпича ниже.Так вот, когда печь разбирали, все дымоходы и колодцы были абсолютно чистыми, а после перекладки, через три-четыре года, печь перестала топиться. Когда вскрыли колодцы, то они были полны сажи. Так сказались эти три кирпича по высоте. А еще нас пытаются убедить в неграмотности наших предков. Насколько же точны были расчеты печника сто с лишним лет назад.
Согласно техническому паспорту, выданному в 1982 году, высота комнат от пола до потолка была три метра и десять сантиметров, холодной пристройки (это сени) – два метра пятьдесят пять сантиметров. Пол был сделан таким образом: бревна распиливались пополам, прострагивались и укладывались на пол. В последние годы жизни дома нижний венец его подгнил, и дом начал садиться, мы его поднимать уже не стали, дом подлежал сносу, пол же оставался абсолютно ровным и без щелей. И самое главное, при ходьбе по нему не было столь характерного для современных квартир поскрипывания.
Потолок в доме был обтянут парусиновой тканью, и ее периодически белили, Мария Федоровна говорила, что так уже было сделано, когда они покупали дом. В 1972 году решили эту ткань убрать. Под тканью оказались доски, очень плотно подогнанные друг к другу. Столько лет они стояли, а не появилось ни одной щели, причем вид у них был такой, будто бы их только вчера прострогали. Дом изнутри был оштукатурен и побелен, был ли он в таком виде изначально или штукатурка и побелка – это уже более поздняя отделка, сказать никто не мог.
Из сеней направо была дверь в кладовку, из нее шла крутая лестница на вышку дома. Внутри устройство дома было таково: от входных дверей шел коридор, слева – дверь в маленькую комнату, направо – вход в кухню, из кухни – вход в продолговатую комнату (смежную с соседней половиной), с правой стороны у входа в комнату стоял умывальник. В углу этой комнаты Василий Антонович сделал фотолабораторию. На дверке, ведущей в нее, была надпись: «Фотоконура». Это название я еще застал. У деда был фотоаппарат «Фотокор», который стал моим первым фотоаппаратом, и в этой «Фотоконуре» я печатал свои первые фотографии. В этой комнате мы, подрастая, жили по очереди.
Прямо по коридору располагался вход в зал, между залом и продолговатой комнатой была дверь, но она в последнее время была заставлена большим резным шкафом. В 1938 году он был сделан Черномысовской артелью «Верный путь». Сохранился счет № 14 от 14 марта 1938 года, где сказано: «Следует с Вас получить за столярн. изделие: шкаф б/размера 1 шт. 216 руб.».
Квартира отапливалась так: русская печь обогревала кухню, коридор, зал и продолговатую комнату. Самое интересное то, что угол русской печи, выходящий в зал, был оформлен как голландская печь, потому смотрелся этот ансамбль очень красиво: две голландки и между ними широкая двухстворчатая дверь. Голландка отапливала маленькую комнату, коридор и зал, топка ее находилась в маленькой комнате. Установленная в войну железная печь оставалась на месте до конца нашего дома. Пользовались ей до сноса (правильнее сказать, до сожжения) дома.
В кухне стоял большой кухонный стол, а под ним был сделан курятник, жилище для куриц в зимнее время. Но сколько я себя помню, куриц там не было. Внутри кухни, справа от дверей, стояла большая деревянная бочка с питьевой водой. На лето ее выставляли в сени. Воду для питья обычно брали из речек Бардаковки или Саймы, кому куда ближе было ходить. В конце 1950-х годов в селе появились две водокачки, так мы их называли. Первое время воду на них продавали по талонам, стоили талоны по копейке за два ведра. Но когда дело доходило до чаепития, то воду для самоваров все-таки брали из речек, говоря при этом, что вода из водокачки пахнет железом (возможно, капризничали, а может, так и было).
Ворота для заезда в ограду, как и у многих старых сургутских домов, были высокие, двухстворчатые и широкие, чтобы можно было завезти воз сена. По высоте больших ворот была сделана калитка с кованым запором. Ворота, калитка и наличники на окнах дома были выполнены как один комплекс, украшены по верху башенками и резьбой. Мама рассказывала, как они, девчонки юные, гадали с подружками в Крещение на суженого и на судьбу бросали валенки через ворота. Один валенок взял да и застрял на воротах – пришлось звать на помощь старших.
От калитки до угла дома стоял забор, набранный из тонких бревнышек, и с уличной стороны стояла скамейка. Вдоль всего дома снаружи был палисадник, загороженный штакетником. В нашей части палисадника росли рябина, береза и куст шиповника.
Между сенями обеих половин, под крышей дома, была устроена терраса. Это было место отдыха. В жаркое лето там всегда была прохлада.
Дом был построен на двадцать окон, в каждой половине по десять, на каждом из них – резные наличники и ставни. Крыша была тесовая. На улице, в углу между стеной дома и сенями, был сделан сток воды с крыши и стояла пожарная бочка. В нее стекала дождевая вода, ее брали на полив из маленького огорода, поэтому вода там была всегда свежая. В засушливые годы, когда было мало дождей, мы заполняли бочку водой из Бардаковки.
Общая площадь всего дома была 150 квадратных метров, земельного участка у дома – 1760 квадратных метров. Во дворе стоял амбар, тоже разделенный на две части, в каждой половине – яма со льдом для хранения летом продуктов. К амбару с нашей стороны пристроена стайка. Было два огорода: один, как у нас говорили, для «мелочи», второй – большой, для картошки. Во дворе был ковер из ромашки. От ворот по всему двору лежал тротуар, чтобы не вытаптывать траву. Между крыльцом и амбаром – клумба с цветами, росли астры, ноготки. В маленьком огороде росли георгины. Вдоль забора всегда стояли большие поленницы сухих дров.
В детстве в наш амбар я ходил, как в музей. Там за две сотни лет столько всего интересного накопилось. Раньше же ничего не выбрасывали, все складывалось в амбар. Всевозможные плетеные корзины, чемоданы, сундуки, разные по форме стеклянные банки и бутылки, глиняные крынки, одежда и обувь разных времен. Будучи десятилетним ребенком, я нашел там буденновку (она как-то сразу потерялась), казачью папаху (в ней я бегал два года, и даже сохранилась фотография), кистень (сохранился благодаря бабушке, Марии Федоровне).
В углу висели сети, еще довоенные, дедовские: Василий Антонович был заядлым рыбаком и охотником. Самое главное, чего я не увидел в нашем амбаре: за сетями, на полке в углу лежали стопкой иконы. Узнал о них совершенно случайно, уже будучи взрослым. Мой дядюшка, как ласково мы его называем, Леденька, во время очередных наших воспоминаний о доме вдруг рассказал о них. А я за эти сети как-то ни разу не заглянул – угол и угол, полку за сетями не видно было. Выходит, не изучил до конца наш амбар. Как и многие амбары старого Сургута, он был кладезем для краеведческого музея, жаль только, что время музея тогда еще не подошло. Да и сами мы еще не были готовы к сбору и хранению такого рода материала. Понимание необходимости сохранения его пришло позднее.
В 1982 году Марии Федоровне дали благоустроенное жилье, а дом и амбар сгорели. Теперь на улице Народной на их месте стоит длинный пятиэтажный дом с адресом: улица Просвещения, 33.
Самое интересное: перед сносом дома, когда выдавали технический паспорт, в нем записали, что дом построен в 1917 году. Как будто сургутяне начали дома строить, только когда пришла советская власть, а до этого, надо полагать, все в землянках жили.
